Неточные совпадения
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев,
выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он
стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на доброе дело!»
Тентетников
стал замечать, что на господской земле все
выходило как-то хуже, чем на мужичьей: сеялось раньше, всходило позже.
И из этого мглистого, кое-как набросанного поля
выходили ясно и оконченно только одни тонкие черты увлекательной блондинки: ее овально-круглившееся личико, ее тоненький, тоненький
стан, какой бывает у институтки в первые месяцы после выпуска, ее белое, почти простое платьице, легко и ловко обхватившее во всех местах молоденькие стройные члены, которые означались в каких-то чистых линиях.
Стали мы болтать о том, о сем… Вдруг, смотрю, Казбич вздрогнул, переменился в лице — и к окну; но окно, к несчастию,
выходило на задворье.
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два
выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и
станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Навстречу Печорина
вышел его лакей и доложил, что сейчас
станут закладывать, подал ему ящик с сигарами и, получив несколько приказаний, отправился хлопотать. Его господин, закурив сигару, зевнул раза два и сел на скамью по другую сторону ворот. Теперь я должен нарисовать его портрет.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы
вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он
стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
Душно
стало в сакле, и я
вышел на воздух освежиться. Ночь уж ложилась на горы, и туман начинал бродить по ущельям.
Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака. «Если я выстрелю из пистолета, — сказал я ему, — то беги на берег». Он выпучил глаза и машинально отвечал: «Слушаю, ваше благородие». Я заткнул за пояс пистолет и
вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий
стан.
А ведь
вышло, что я был прав: подарки подействовали только вполовину; она
стала ласковее, доверчивее — да и только; так что он решился на последнее средство.
В первой моей молодости, с той минуты, когда я
вышел из опеки родных, я
стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и разумеется, удовольствия эти мне опротивели.
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на этот раз услышала и
стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам сделал?» Мне это надоело, и я
вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
Выходите пьяненькие,
выходите слабенькие,
выходите соромники!» И мы
выйдем все, не стыдясь, и
станем.
Но вот вдруг
становится очень шумно: из кабака
выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку.
Отвел я Порфирия к окну и
стал говорить, но опять отчего-то не так
вышло: он смотрит в сторону, и я смотрю в сторону.
Теорию выдумал, да и стыдно
стало, что сорвалось, что уж очень не оригинально
вышло!
Выходило, что или тот человек еще ничего не донес, или… или просто он ничего тоже не знает и сам, своими глазами, ничего не видал (да и как он мог видеть?), а
стало быть, все это, вчерашнее, случившееся с ним, Раскольниковым, опять-таки было призрак, преувеличенный раздраженным и больным воображением его.
Раскольников
вышел из сарая на самый берег, сел на складенные у сарая бревна и
стал глядеть на широкую и пустынную реку.
Встала и говорит: «Если он со двора
выходит, а
стало быть, здоров, и мать забыл, значит, неприлично и стыдно матери у порога стоять и ласки, как подачки, выпрашивать».
Вместо ответа Раскольников встал,
вышел в сени, взялся за колокольчик и дернул. Тот же колокольчик, тот же жестяной звук! Он дернул второй, третий раз; он вслушивался и припоминал. Прежнее, мучительно-страшное, безобразное ощущение начинало все ярче и живее припоминаться ему, он вздрагивал с каждым ударом, и ему все приятнее и приятнее
становилось.
Он хотел
выйти, но вдруг этажом ниже с шумом растворилась дверь на лестницу, и кто-то
стал сходить вниз, напевая какой-то мотив.
А и
выходит тогда, что опять,
стало быть, «чистоту наблюдать»придется.
— Моя
статья? В «Периодической речи»? — с удивлением спросил Раскольников, — я действительно написал полгода назад, когда из университета
вышел, по поводу одной книги одну
статью, но я снес ее тогда в газету «Еженедельная речь», а не в «Периодическую».
Раскольников молча взял немецкие листки
статьи, взял три рубля и, не сказав ни слова,
вышел. Разумихин с удивлением поглядел ему вслед. Но, дойдя уже до первой линии, Раскольников вдруг воротился, поднялся опять к Разумихину и, положив на стол и немецкие листы и три рубля, опять-таки ни слова не говоря, пошел вон.
— Одним словом, я
выхожу за Петра Петровича, — продолжала Дунечка, — потому что из двух зол выбираю меньшее. Я намерена честно исполнить все, чего он от меня ожидает, я,
стало быть, его не обманываю… Зачем ты так сейчас улыбнулся?
И бегу, этта, я за ним, а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню
выходить — набежал я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба
вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и
стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и
стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть часа уже
выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним;
стало быть, во что бы ни
стало надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение… Куда же идти?
Раза два, впрочем, случилось, что она сама так навела разговор, что невозможно было, отвечая ей, не упомянуть о том, где именно находится теперь Родя; когда же ответы поневоле должны были
выйти неудовлетворительными и подозрительными, она
стала вдруг чрезвычайно печальна, угрюма и молчалива, что продолжалось весьма долгое время.
Коль она никуда не
выходила,
стало быть деньги должны быть при ней!
Но только что она
вышла, он встал, заложил крючком дверь, развязал принесенный давеча Разумихиным и им же снова завязанный узел с платьем и
стал одеваться.
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем
вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (
стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
— Из книжной лавки: ходил узнать, не
вышли ли журналы. Читали мою
статью?
— Он к вам частенько, — сказал дворник, — надоел по ночам, проклятый: уж все
выйдут, и все придут: он всегда последний, да еще ругается, зачем парадное крыльцо заперто…
Стану я для него тут караулить крыльцо-то!
Он задумался и машинально
стал чертить пальцем по пыли, потом посмотрел, что написал:
вышло Обломовщина.
Да
вышла тут оказия:
Тотчас же
стали требовать
Задатков третью часть,
А третья часть — до тысячи.
Вышел на двор, сыскал конюшню и нашел в оной лошадей до двадцати; хотя, правду сказать, кости у них были видны, но меня бы дотащили до следующего
стана.
Вот послышались шаги папа на лестнице; выжлятник подогнал отрыскавших гончих; охотники с борзыми подозвали своих и
стали садиться. Стремянный подвел лошадь к крыльцу; собаки своры папа, которые прежде лежали в разных живописных позах около нее, бросились к нему. Вслед за ним, в бисерном ошейнике, побрякивая железкой, весело выбежала Милка. Она,
выходя, всегда здоровалась с псарными собаками: с одними поиграет, с другими понюхается и порычит, а у некоторых поищет блох.
Незадолго перед ужином в комнату вошел Гриша. Он с самого того времени, как вошел в наш дом, не переставал вздыхать и плакать, что, по мнению тех, которые верили в его способность предсказывать, предвещало какую-нибудь беду нашему дому. Он
стал прощаться и сказал, что завтра утром пойдет дальше. Я подмигнул Володе и
вышел в дверь.
— Хорошо, — сказала она и, как только человек
вышел, трясущимися пальцами разорвала письмо. Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых ассигнаций выпала из него. Она высвободила письмо и
стала читать с конца. «Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполнению моей просьбы», прочла она. Она пробежала дальше, назад, прочла всё и еще раз прочла письмо всё сначала. Когда она кончила, она почувствовала, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие, какого она не ожидала.
Степан Аркадьич
вышел посмотреть. Это был помолодевший Петр Облонский. Он был так пьян, что не мог войти на лестницу; но он велел себя поставить на ноги, увидав Степана Аркадьича, и, уцепившись за него, пошел с ним в его комнату и там
стал рассказывать ему про то, как он провел вечер, и тут же заснул.
— Мне муж рассказал… Она оскорбила Каренину. Муж ее через ложу
стал говорить с ней, а Картасова сделала ему сцену. Она, говорят, громко сказала что-то оскорбительное и
вышла.
Он
вышел из луга и пошел по большой дороге к деревне. Поднимался ветерок, и
стало серо, мрачно. Наступила пасмурная минута, предшествующая обыкновенно рассвету, полной победе света над тьмой.
В то время как Левин
выходил в одну дверь, он слышал, как в другую входила девушка. Он остановился у двери и слышал, как Кити отдавала подробные приказания девушке и сама с нею
стала передвигать кровать.
Она и про себя рассказывала и про свою свадьбу, и улыбалась, и жалела, и ласкала его, и говорила о случаях выздоровления, и всё
выходило хорошо;
стало быть, она знала.
«Что как она не любит меня? Что как она
выходит за меня только для того, чтобы
выйти замуж? Что если она сама не знает того, что делает? — спрашивал он себя. — Она может опомниться и, только
выйдя замуж, поймет, что не любит и не могла любить меня». И странные, самые дурные мысли о ней
стали приходить ему. Он ревновал ее к Вронскому, как год тому назад, как будто этот вечер, когда он видел ее с Вронским, был вчера. Он подозревал, что она не всё сказала ему.
К десяти часам, когда она обыкновенно прощалась с сыном и часто сама, пред тем как ехать на бал, укладывала его, ей
стало грустно, что она так далеко от него; и о чем бы ни говорили, она нет-нет и возвращалась мыслью к своему кудрявому Сереже. Ей захотелось посмотреть на его карточку и поговорить о нем. Воспользовавшись первым предлогом, она встала и своею легкою, решительною походкой пошла за альбомом. Лестница наверх в ее комнату
выходила на площадку большой входной теплой лестницы.
Левин Взял косу и
стал примериваться. Кончившие свои ряды, потные и веселые косцы
выходили один зa другим на дорогу и, посмеиваясь, здоровались с барином. Они все глядели на него, но никто ничего не говорил до тех пор, пока вышедший на дорогу высокий старик со сморщенным и безбородым лицом, в овчинной куртке, не обратился к нему.
«Впрочем, это дело кончено, нечего думать об этом», сказал себе Алексей Александрович. И, думая только о предстоящем отъезде и деле ревизии, он вошел в свой нумер и спросил у провожавшего швейцара, где его лакей; швейцар сказал, что лакей только что
вышел. Алексей Александрович велел себе подать чаю, сел к столу и, взяв Фрума,
стал соображать маршрут путешествия.
В середине его работы на него находили минуты, во время которых он забывал то, что делал, ему
становилось легко, и в эти же самые минуты ряд его
выходил почти так же ровен и хорош, как и у Тита.
Из благословенья образом ничего не
вышло. Степан Аркадьич
стал в комически-торжественную позу рядом с женою; взял образ и, велев Левину кланяться в землю, благословил его с доброю и насмешливою улыбкой и поцеловал его троекратно; то же сделала и Дарья Александровна и тотчас же заспешила ехать и опять запуталась в предначертаниях движения экипажей.